С осени что было сена — всё колхоз забрал, не вор,
И на первую-то зелень выводила на угόр.
На плечах колóм холстина, лапоточки на ногах
И большая хворостина в пообветренных руках.

В колеях тележных — жижа, меж колей идти не в лад,
И корова, как на лыжах, да не в горку, а назад…
Замирает на дороге, нюхает зачем-то путь
И ложится всем убогим телом: сдохнуть? отдохнуть?

И заводит с ней беседу без надежды на успех:
«Да вот вишь, после обеда обдождяло как на грех…
И чего ты, Аграфена, на дороге улеглась?
Мама тáма ждёт на ферме, а ты тýта давишь грязь?
Вёдро будет ведь когда-то — накошу тебе травы».
Силится поднять — куда там: не подвинуть головы…

«По-хорошему просила, и уже терпенью край,
Вот нечистая ты сила! Ну, кормилица, вставай!
Надо, чтоб солдаты кашу с маслом ели каждый день,
И тогда придёт папаша — Фрица бить ему не лень…»

Вся к коровушке приникла: «Ах ты, горюшко моё»…
И рукою красной в цыпках гладит голову её…
«На-ко, вот тебе гостинчик: нынче Лесовик принёс… —
С лебедою чёрный блинчик ей кладёт на мокрый нос. —
Раз пошло такое дело — кушай, милая моя.
Хоть сама в обед не ела — без тебя нам нет житья…»

И корова, узнавая хлеба запах, а не вид,
Встала и пошла, родная, только бóтало гремит!