Он видит музыку одетой
в озноб прожекторных лучей,
она — как гроздь живого света,
ночник, всеобщий и ничей.

Она расплывчато бормочет,
сверкая, бьётся в парапет,
но тот, чей острый слух отточен,
услышит этот смутный свет.

И пустится за ним в пучину,
не оставаясь на мели,
уйдёт в гармонию Пуччини,
в барокко раннего Люлли.

Уйдёт и больше не вернётся
глубоководный музыкант,
он смотрит в окоём колодца,
он вечный слушает диктант.